Ключевые моменты:
- Одесский врач добровольно ушла в мобильный госпиталь после начала большой войны
- На фронте она спасала раненых морпехов и помогала гражданским в деоккупированных городах
- Светлана Галич говорит: мужество не зависит от пола или звания
- После возвращения в Одессу снова принимает роды и работает гинекологом
Журналистка «Одесской жизни» встретилась со Светланой Галич и поговорила с ней о фронтовой медицине, женщинах на войне, возвращении к мирной жизни и о том, почему даже сейчас врач всегда носит в сумке турникеты и тактические ножницы. Ко Дню акушера, который в этом году в Украине отмечают 6 мая, мы публикуем обновленную и дополненную версию нашего прошлогоднего разговора.
Почему известный одесский врач добровольно ушла на фронт
— Переход от мирной жизни к военной службе для меня не был тяжелым, — говорит Светлана. — Я вообще человек легкий на подъем. Да и не могла поступить иначе. Совесть не позволяла. Именно так я видела свой медицинский и гражданский долг. Поэтому с началом полномасштабного вторжения сразу пошла в наш базовый военный госпиталь, поговорила с коллегами, чтобы понять: где именно я могу быть полезной. Выбрала мобильный госпиталь. Там пригодились весь мой предыдущий клинический опыт и знания вместе с хирургическими навыками, потому что приходилось останавливать кровотечения, обрабатывать раны, оказывать первую и этапную хирургическую помощь, стабилизировать состояние, чтобы раненого везли на следующий этап, где он получит высокоспециализированную медицинскую помощь. Тогда я совсем не думала о своем возрасте. Казалось, что все быстро закончится, что победим очень скоро. Так и пролетели два года. После достижения пенсионного возраста еще год добровольно служила. Получила трехлетний военный опыт. Но дальше нужно было возвращаться к «мирной» профессии, чтобы не потерять ее навсегда.
— Как вы воспринимали своих пациентов на фронте?
— Как бывших новорожденных детей, которые появлялись на свет с профессиональной помощью кого-то из моих коллег — акушеров-гинекологов. Как детей своих матерей, которых мы должны вернуть их мамам. Вот такая у меня была профессиональная деформация.
Госпиталь под обстрелами: истории, которые невозможно забыть
«Мы даже кровь на анализ не могли взять»
— Какие ситуации вам больше всего запомнились?
— Ситуации были очень разными. Например, однажды я обрабатывала огнестрельную рану военнослужащему, который подорвался на мине. Думала, что достаю слишком большой осколок, а на самом деле это было небольшое взрывное устройство. Оно могло сдетонировать, но все обошлось. Запомнились и наши несгибаемые морпехи, которые в 2022 году вышли из полуокружения очень истощенными. У них, обессиленных и обезвоженных, мы даже кровь на анализы не могли взять — настолько густой она была. Пришлось сначала восстанавливать организм — ставить капельницы, поить водой и одновременно оказывать специальную медицинскую помощь.
«Ей пригрозили расстрелом за то, что ждет мальчика»
— Иногда нас ротировали в больницы, где мы помогали гражданским коллегам лечить военнослужащих. А в деоккупированных городках сначала вообще не было врачей, поэтому какое-то время мы оказывали неотложную помощь гражданским людям. Однажды мне даже пришлось принимать роды у женщины, которая босиком убегала с оккупированной территории, потому что ей пригрозили расстрелом за то, что она ждет мальчика.
Человеческая сила возрастает у мужественных людей
— Еще вспоминается невысокий, худенький парень-разведчик, которому мы оказывали медицинскую помощь после взрывной травмы. Он все время переживал, что не вынес с поля боя командира. Все побратимы вокруг говорили ему, что видели, как он его вынес, что все в порядке, а он не верил. Я спросила фамилию его командира. Выяснилось, что тот лежит в соседнем модуле, в реанимации. И самым удивительным для меня было то, что командир оказался очень крепким мужчиной высокого роста. Нам было непонятно, как этот худенький разведчик смог его спасти. Но такова человеческая сила. Она возрастает в экстремальных условиях у мужественных людей.
Во всех случаях мы думали о том, что будет с нашими ранеными дальше. Особенно с теми, кто в результате минно-взрывной травмы терял конечности… Уже сейчас я испытываю безграничную благодарность к своим коллегам, которые работают в военных клинических госпиталях, гражданских больницах, современных реабилитационных центрах. Они без преувеличения творят чудеса, чтобы раненые и травмированные военные максимально восстанавливались физически. Чтобы не теряли веру в жизнь и в свое будущее.
Женщины на фронте: о мужестве без пафоса
— Светлана, женщине тяжелее на фронте?
— Точно сказать не могу. Ведь мужчиной я никогда не была. А если серьезно, то гендерный вопрос вообще довольно непростой. Скажу так: смелых, мужественных и настоящих мужчин на войне я встречала очень много. Сразу вспоминаются ведущие хирурги, травматологи и анестезиологи военно-медицинского клинического центра Южного региона, которые нас обучали как опытные кадровые военные. Да и среди мобилизованных медиков таких было немало. К ним я испытываю огромное уважение. Много достойных мужчин разных немедицинских профессий — электриков, водителей, санитаров — довелось встретить на войне. Они настоящие, патриотичные, сильные. Рядом с такими не страшно, спокойно и надежно.
— Однако я видела и мужчин, которые были слабее духом, чем мы, женщины. В то же время многие женщины разных профессий стали для меня примером мужества и патриотизма. От полковников до солдат. От врачей и медсестер до делопроизводителей. Я сейчас не ранжирую людей по важности. Имею в виду исключительно отношение к медицине. Не раз убеждалась: мужество не зависит ни от пола, ни от воинского звания. Оно либо есть, либо его нет. С другой стороны, встречались женщины, которые манипулировали своей женственностью перед командиром, рассчитывая на определенные преференции. На гендерные различия в начале войны мы реагировали с юмором. Например, когда нам впервые выдали мужские трусы — кстати, очень качественные. С мужской военной формой тоже было весело: брюки своего размера еще как-то надевали, а в куртках того же размера просто тонули. Но уже в 2023 году мы начали получать женскую форму. Это было очень приятно: талия в брюках там, где нужно, и куртка нормальная. Совсем другие ощущения.
О кадровом антименеджменте в ВСУ и службе без прикрас
— Совпали ли ваши представления о службе с тем, что происходило на самом деле?
— Я профессионально и личностно выросла в академической интеллигентной среде медицинского вуза и клинических больниц. В армии пришлось столкнуться с людьми разных сфер деятельности, разного образования и воспитания. Кто-то прямо спрашивал: «Зачем ты вообще сюда приперлась?». Хотя мне всегда казалось, что людей, которые пришли добровольно ради победы, нельзя обесценивать. Но это иногда происходило. Признаю: к такому я готова не была. К тому, что нужно перенимать уникальный опыт наших военных хирургов, была готова. К тому, что придется работать без устали, учиться, развиваться — тоже. А вот к тому, что человек младше по возрасту и с высшим медицинским образованием будет посылать меня древним тюркским языком по известному адресу… просто из-за должности и более высокого звания — это сначала казалось невероятным. Казалось, что все это не про меня и не про нас. Не зная броду, пошла в воду.
Так и не научилась воспринимать кадровый антименеджмент. Например, когда умелых хирургов или опытных анестезиологов с трехлетним боевым опытом могли отправить туда, где они не оперировали и не спасали жизни так, как могли бы. А выполняли работу, которую мог бы делать средний медицинский работник. Сложно было и тогда, когда один из наших командиров, не имея базового медицинского образования, принимал странные управленческие решения в медицине.
Рассказывать правду о войне запрещают свои же
— Очень унизительно было писать объяснительные рапорты после каждого интервью, которое меня просили дать журналисты. Хотя каждый раз я согласовывала это и со своим командиром, и с пресс-офицером, а журналисты имели аккредитацию ВСУ и согласование с командованием медицинских сил. Но все равно нашелся человек, которому было крайне важно брать с меня объяснения и подписи о том, что я больше никогда не буду давать интервью. Неприятно, когда человек, который в жизни не защитил ни одной диссертации, не спас ни одной человеческой жизни, поучает взрослого человека, профессора в гражданской жизни, как школьницу, что давать интервью — это очень плохо. И при этом получает очевидное удовольствие от самого процесса «воспитания». При том, что я прекрасно понимала, о чем могу говорить, а о чем — нет. Поэтому рассказывала исключительно о своих чувствах и эмоциях, а не о том, чем именно и где мы тогда занимались. Мои положительные эмоции, моя гордость за службу в ВСУ, согласитесь, не могут быть предметом военной тайны. Я знаю минимум пятерых людей, которые после моих постов в Фейсбуке и интервью пошли в ряды ВСУ. Это был мой вклад в популяризацию нашей армии. Потом я поняла, что с системой воевать невозможно, особенно если ты в ней не выросла. И перестала давать интервью. Совсем. Мысленно пообещала себе, что когда уйду из ВСУ, обязательно расскажу об этой неправильности. Что сейчас, кстати, и делаю. Считаю, что в том, что с какого-то момента мы перестали видеть очереди возле ТЦК, есть вина именно таких «деятелей». Людям, у которых была своя аудитория, которых знали еще до войны, запрещали говорить вообще о чем-либо. Даже рассказывать о своих чувствах и эмоциях. Я бы поняла, если бы это была рациональная военная цензура, которая фильтрует, что можно публиковать, а что нельзя. Но просто тупо запретить все — большого ума не нужно. Наши живые эмоции в начале войны гражданские люди воспринимали как мотивацию.
Что больше всего удивляет после возвращения к мирной жизни
— После возвращения к мирной жизни с чем возникают самые большие трудности?
— Главное — полный когнитивный диссонанс. Как будто два мира — там и здесь. Не понимаю сегодняшнего шумного веселья, не понимаю, зачем мчаться на большой скорости с громкой музыкой, тормозя так, что это пугает всех вокруг, потому что похоже на звук ракеты. Хочется сказать такому водителю: «Парень, если ты такой смелый и бесстрашный — иди в ВСУ, садись на танк и вперед, в атаку. Будешь героем. Или стань водителем военной скорой, которая эвакуирует раненых под обстрелами. Принесешь реальную пользу». А так… Как говорят у нас в Одессе: «Еле-еле… сами знаете кто».
Мой женский мозг, в котором, как утверждают некоторые мужчины, присутствует исключительно «женская логика», не способен понять, почему мужчины призывного возраста прячутся по тайным квартирам, чтобы не идти защищать свои дома. Некоторые люди за три года войны и при постоянных массированных обстрелах до сих пор не понимают простых вещей: если не победить врага, прежней жизни уже не будет. Мы целый год работали на деоккупированной территории и наслушались рассказов людей о том, как их выводили на псевдорасстрелы, как издевались во время оккупации.
Еще очень напрягают «ряженые» в военную форму, которых здесь полно. Те, кто действительно служил, хорошо видят, кто просто носит форму, а кто реально служит. Ведь военная форма — это как белый халат для медика. Просто надев халат, врачом не становишься. Надев пиксель, бойцом тоже не станешь. Я лично очень уважала свою военную форму. Гордились ею, когда носила. Даже ту, где куртка была великовата, а брюки мужские. Потому что форма — это очевидная принадлежность к ВСУ.
Почему даже сейчас в сумке врача лежат турникеты
— Светлана, учитывая ваш опыт, что нужно менять в нашей повседневной жизни?
— Прежде всего нужно четко осознать, что война продолжается. Осознать всем, а не только людям, связанным с ВСУ. Считаю, что гражданские должны уметь оказать первую неотложную помощь себе и тому, кто рядом. В частности, наложить турникет или давящую повязку при ранении. Я и сейчас всегда ношу в сумке два турникета, бинт, тактические ножницы. Потому что ситуация, когда помощь может понадобиться, — реальна и здесь. Считаю, что людей, обученных этому, среди разных слоев населения должно быть как можно больше. От этого зависит безопасность общества в целом.
— А как вы относитесь к критике того, что происходит в армии?
— Прежде чем критиковать, советую вспомнить известную фразу Кеннеди: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя, спроси, что ты можешь сделать для своей страны!». Когда критика звучит из уст военнослужащих — я ее понимаю. Когда об этом говорят настоящие волонтеры, которые знают реальные потребности армии и на что-то нацеливают, — тоже понимаю.
А вот когда вокруг полно «военных экспертов», которые раньше были «экспертами по вирусологии», да еще и из-за границы, где нет прилетов и взрывов, критикуют… Это уже не критика, а обычный информационный шум.
— Как вас встретили после возвращения с фронта?
— В первый роддом я вернулась, как в родную семью. Все три года коллектив морально меня поддерживал. Когда вернулась — встретили тепло и радостно. Я безгранично благодарна за это — прежде всего нашей руководительнице Ирине Головатюк-Юзефпольской и всем, кого смогла обнять после возвращения. Именно они помогли мне как можно быстрее адаптироваться к гражданской жизни, вернуться в профессию. Сейчас, как и до войны, веду беременных, консультирую как гинеколог, принимаю роды, продолжаю научные исследования.
Досье «ОЖ»: кто такая Светлана Галич
Светлана Галич — выпускница Одесского медицинского института имени Пирогова. Доктор медицинских наук, профессор, заведующая кафедрой акушерства, гинекологии и педиатрии Международного гуманитарного университета.
Врач акушер-гинеколог одесского роддома №1. Стаж работы — 37 лет. Автор 138 научных работ, соавтор 11 патентов Украины. Активно делится профессиональными достижениями на своей странице в Фейсбуке.
Публикация осуществлена при поддержке Ассоциации «Независимые региональные издатели Украины» и Amediastiftelsen в рамках реализации проекта Хаб поддержки региональных медиа. Взгляды авторов не обязательно совпадают с официальной позицией партнеров.
Читайте также:
