Из-за войны многие украинцы вынуждены расстаться со своими близкими. «Одесская жизнь» собрала три истории одесских женщин, ожидающих возвращения своих родных. Вот что они рассказали.
У меня есть младший брат. Через месяц после начала войны он меня вдруг ошеломил сообщением, что идет на фронт. Он не военный, он никогда не служил в армии, у него нет никакого военного образования.
Какое-то время их учили, а потом он мне однажды вечером позвонил по телефону и сказал, что их уже отправляют, но населенный пункт не назвал. Я только знала, что это восток. И я знала, что это «ноль».
Было такое, что в течение 16 дней с ним в принципе не было связи. То есть меня спрашивают: «Как твой брат?» А я говорю: «Семь дней тому назад был жив». Ты вот так вдыхаешь и живешь свою жизнь. Проходит время, поступает сообщение – голосовое или звонок. И ты вспоминаешь: «Ой, я ведь не дышала все это время!» Подышали-подышали, ротация, нормально.
– Сколько дней на ротацию?
— Не знаю.
– А сколько ты еще будешь?
– Может, день-два. Я напишу тебе, скажу.
– Все, выезд.
Я совершенно точно знаю, что с ним все будет хорошо. На нем ответственность не только за себя, но и за других людей, потому что он боевой медик взвода. И это тот момент, который я, скажем так, подчеркиваю, когда мы с ним разговариваем. Я говорю: «Дим, я все понимаю, я знаю, но помни, что твоя жизнь нужна не только тебе и нам. Оно нужно еще и ребятам, которым ты помогаешь».
Я смотрела в глаза своему брату, приезжавшему на побывку. Он, конечно, сильно изменился. Он уходил 35-летним мальчиком, а вернулся 35-летним мужчиной. Я его провожала обратно на фронт. У нас такое происходит общение: я ему обязательно говорю, что им очень горжусь, что он самый крутой брат в мире. Вот это происходит, а потом я чувствую, что сейчас будут, как у клоунов, фонтанчики слез. Он тоже это чувствует, у нас такая эмпатия. И я ему говорю: «Да, все, без соплей, без соплей!»
Никаких слез по телефону. Если тебе удалось связаться, ты говоришь: «У нас все хорошо». Я говорю: «Дима, у нас ПВО – красавцы. У нас вообще все зашибись. У нас из-за этих шахидов даже тревогу не объявляют. Дима, у нас все отлично. У нас так ПВО работает, ты себе не представляешь! Он начинает смеяться, и я понимаю, что он успокоился. Потому что, да, он переживает. А мне не нужно, чтобы он там еще из-за меня здесь переживал.
Хочется иногда, конечно, сесть, поплакать по-женски очень. Я все оставляю на после: победим – поплачу. Я знаю, что если победим, вот я буду реветь! Это 100%. Я, наверное, буду сидеть и плакать сутки.
Работа опять же спасает. Загрузить себя, как следует, работой, так, чтобы вообще времени не хватало на волнение – это тоже хороший лайфхак. Я сейчас стажуюсь как инструктор. По всей стране мы ездим и проводим тренинги по медицинской помощи. И здесь вопрос даже не в том, что Дима стал боевым медиком взвода. Меня раздражало со страшной силой чувство беспомощности. Да, я не могу ничего противопоставить ракете, летящей в мой город. Но я могу выполнять функцию защиты, попытаться ликвидировать последствия происходящего.
Мой муж – военнослужащий ВСУ, уже много лет на контрактной службе в украинской армии. Произошедшее 24 февраля всколыхнуло не только всю страну, но и конкретно нашу семью также, потому что ему написали, сказали, что у них срочный сбор. Я понимала, что я не знаю, когда увижу его, у меня на руках остается наша дочь. Любимый работает на военном объекте, а военные объекты могут быть целью №1 или целью №2.
Мы на связи, мы общаемся. Даже если случилось что-нибудь плохое, но ты понимаешь, что твой родной на связи – это круто. Мне очень жаль, что многие не могут иметь связи с близкими. Это катастрофа для семьи.
Быть замужем за военнослужащим – это постоянно какие-то качели и испытания для семьи. Не раз были командировки, и я понимала, что он едет в прифронтовые точки, «горячие» точки, и не знаешь, чем все закончится. Это похоже на то, как я ждала родного брата, который был в АТО. Еще в то время это было антитеррористической операцией на Донбассе. Я помню, как мы тогда ждали и молились. Вот это тоже самое и сейчас. Будем ждать и молиться, верить, что он вернется, что Соня снова увидит его, и я смогу его обнять. Это трудно.
О том, что отец может не вернуться, Соне я не говорила. Надеюсь, мне не придется никогда находить слова, чтобы объяснять это ребенку.
Я недавно ходила на фестиваль плести сетки. Я очень хотела попробовать, как это. Это непростая работа, как оказалось. Но я научилась, и, знаете, мне было так легко на душе, словно я сбросила с себя огромное бремя.
В начале войны было очень страшно, потому что за те три часа, пока я на работе сидела ведущей в эфире на местном телевидении, могло прозвучать 3-4 тревоги. У меня даже не было возможности позвонить по телефону и спросить, как мой сын с бабушкой сейчас. Где они? Сидят ли в коридоре?
Как-то интуитивно, что-то в голове резко переключилось. Это даже не мысль была. Это было какое-то животное ощущение, что я должна его вывозить за границу. Мы обсудили, что сын будет некоторое время с родственниками за границей, а я в Одессе, потому что здесь еще у нас бабушка, еще одна бабушка и дедушка, им нужна помощь. Мы не думали, что это будет так надолго.
Знакомый подвоз нас в Маяки, от Маяк к Паланке мы шли пешком 12 км. У моего ребенка есть проблема: у него под коленом находится очень большая липома, и периодически она болит. Это было 2 марта: как раз были снег, дождь. Такая морось. И он говорит: «Мама, у меня ножка болит». Я не придумала ничего лучше в тот момент, как дать ему обезболивающее. Сын больше не жаловался на ногу, мы прошли 12 км. Всё это время, все 12 км, он поддерживал меня. Я потом это вспоминала, и говорила подругам, что в тот момент я увидела, что этот 8-летний мальчик – он действительно герой.
Это клише, когда говорят, что дети очень резко повзрослели после начала войны. Но я точно знаю, что за этим клише стоит именно мой ребенок с именно своей судьбой. Он действительно очень повзрослел, резко при чем. И это самое ужасное, что могла сделать война с этими детьми.
Из-за того, что мы по 2-3 и более раза в день общались и продолжаем общаться, у нас есть коннект. Я ему объясняла: «Ты вернешься только тогда, когда здесь будет безопасно». Сложнее всего для него – это жить со страхом, что со мной что-то произойдет. И с домом. Чувства дома у него там нет. Он говорит: «Я так боюсь, что разбомбят наш дом», «Ты прячешься в убежище?», «Тихого неба вам!». Каждый вечер мы прощаемся, он говорит: «Тихого вам неба».
Никто не знает, кроме двух ближайших подруг, что почти каждый вечер я устраиваю себе «слезогонное», чтобы встать утром и не плакать среди дня.
Самое болезненное, когда он говорит: «А когда ты ко мне приедешь? Почему ты не приезжаешь? Чувство вины я точно буду лечить, но не во время войны. Потому что сейчас действительно никто не может помочь таким, как я: и детям, и взрослым. Нам просто нужно перетерпеть.
Оно все потом придет в порядок. И у матерей, и у пап, и у детей. Все наладится, потому что семья – это организм, который, как и организм человека, приспосабливается к внешним условиям.
Авторы: Татьяна СЯРОВА, Виктория ЧАБАНОВА, Вера КОРОЛЬЧЕНКО, Игорь КАЗАНЖИ
Материал создан при поддержке Ассоциации «Независимые региональные издатели Украины» в рамках реализации грантового проекта The Women in News из WAN-IFRA. Мнения авторов не обязательно совпадают с официальной позицией партнеров.
Читайте также:
Фото иллюстративное
С приходом весны все больше одесситов начинают задумываться не только об обновлении гардероба, но и… Read More
На Соборной площади «исчезла» инклюзивная детская площадка. Работает техника, территория ограждена, объявление «Осторожно, демонтаж!» отвечает… Read More
В пятницу, 4 апреля, около 20:00 в Кривом Роге произошел ракетный обстрел, в результате которого… Read More
В субботу, 5 апреля 2025 года, в Одессе и Одесской области ожидается относительно теплая погода… Read More
В Одесском городском совете рассматривают возможность создания единого департамента путем объединения департамента земельных ресурсов и… Read More
Американские СМИ распространяют предположения о возможной передаче под контроль России стратегических объектов в Украине, в… Read More